Любить и помнить [Демоны прошлого] - Вера Кауи

Сара, будто прочитав его мысли, сказала:

– Вы были очень добры ко мне, майор Келли. Вам, должно быть, непросто было прийти ко мне с такой вестью.

Господи милостивый, вот уж леди так леди! «Хоть бы уж перестала наконец благодарить-то меня, – думал Келли. – Лучше бы в обморок упала или еще что, как обычно женщины в таких случаях поступают. Что угодно, только бы не сидела так спокойно, будто каменная. Это как-то неестественно. Это что же – все аристократы так себя ведут?» Нет, никогда ему не привыкнуть к этим чудным обычаям, когда проявление нормальных человеческих чувств считается дурными манерами. Им гораздо легче жилось бы, если бы они научились, как все другие люди, плакать и жалиться. Пускай пошумней бы тут стало, зато как-то по-людски. И самим легче. Не к добру эта деревянная вежливость. Что у нее в жилах – воск? Но Эд Хардин не стал бы тратить время на куклу восковую.

И угораздило же его пропасть на последнем вылете. Сейчас только его, Келли, экипаж с «Персика Джорджии» остался в первоначальном составе на всей базе Литл-Хеддингтон. Хардин летал на втором самолете, и половина его первого экипажа погибла. А теперь, может, уже и никого нет в живых. Неужто смерть их одолела?

Он поднялся, чтобы идти. Сара тоже встала.

– Слушайте, – сказал он почти грубо. – Вы меня хоть слышите? Если что станет известно, я сам приду и вам доложу.

Она улыбнулась. Мертвыми губами.

– Спасибо. Вы очень добры.

– Он просто пропал без вести. Так что есть надежда.

– Да. Надежда, – эхом отозвалась она. – Весьма признательна вам, майор Келли.

– Рад служить, – машинально ответил он, не сразу поняв, что сморозил глупость, и, попятившись, вышел из комнаты.

Войдя в гостиную, сэр Джордж застал Сару стоявшей у окна; взгляд ее был устремлен на озеро. Он приблизился к ней. Она будто обратилась в лед. Сэр Джордж осторожно взял ее руку, обхватив ее ладонями. Они постояли в молчании. Потом она сказала без всякого выражения: «Пойду пройдусь». Она отстранилась от него и, сохраняя обычную осанку, покинула комнату.

Сара казалась неживой. Тесть наблюдал за ней в окно, пока она не скрылась из вида. Он знал, куда она направляется, и еще долго смотрел в сторону холма, за которым прятался греческий павильон.

Он никогда не видел ее плачущей. Она только уходила в себя, пряталась, как улитка в свой домик, закрывалась, как цветок, вся жизнь которого теплилась где-то глубоко, в самой сердцевине. Из нее будто выпустили воздух. Она стала пустой. Она ходила, двигалась, что-то делала, но все это автоматически. Ничто не трогало ее. Все свободное время она проводила у озера; какая бы ни стояла погода, она приходила на берег и неподвижно сидела, глядя перед собой невидящими глазами. Ее оставило тепло. От нее веяло ледяным холодом. Она похудела, и кожа обтянула ее прекрасно вылепленное лицо, которое стало похожим на череп. Сэр Джордж знал, что она ничего не ест, подозревал, что она не спит ночами, и терял надежду на то, что она когда-либо вернется к нормальной жизни.

К концу июня Эд все еще официально считался пропавшим без вести. Неофициально – погибшим.

Она никогда не говорила о нем. Он был похоронен вместе с ее собственной жизнью. Долгие часы она сидела в полном молчании, глядя в пространство. Она перестала читать, не слушала радио, никуда не ходила. Не принимала никаких приглашений. Единственным местом, которое она посещала, был греческий павильон. Погода—непогода – ей было все равно. Сэр Джордж знал, что всегда найдет ее там. Однажды он застал ее там под проливным дождем, насквозь промокшей. Она сидела, привалившись спиной к стволу каштана, забыв обо всем на свете, погрузившись в свои мысли. Сэр Джордж взял ее под зонтик и, бережно приобняв, привел в дом. Он сам приготовил ей горячую ванну, потом проводил в постель, куда положил грелку. Несмотря на все эти меры, она проснулась в жесточайшей лихорадке, обернувшейся воспалением легких. Десять дней она находилась на грани жизни и смерти и не прикладывала ни малейших усилий, чтобы поправиться.

Сэр Джордж пришел в отчаяние. Обычное его самообладание ему изменило, он не знал, что предпринять, к кому обратиться за советом. И тут, во время Сариной болезни, на ее имя пришла телеграмма из министерства воздушного флота. В ней сообщалось, что муж леди Сары Латрел, командир эскадрильи Джайлз Латрел, был сбит в небе над Монте-Кассино и получил множественные ожоги. Он находится в тяжелом состоянии и направляется домой для лечения в ожоговом центре в Ист-Гринстеде.

К моменту получения телеграммы здоровье Сары уже было вне опасности. Она еще была чрезвычайно слабой, бледной, изнуренной болезнью, но с тех пор, как сэр Джордж с величайшей осторожностью сказал ей о том, что случилось с Джайлзом, стала на удивление быстро поправляться. Через два дня она встала с постели и позвонила в госпиталь Королевы Виктории. Ей сообщили, что командир эскадрильи Латрел прибыл, но его тяжелое состояние не позволяет пускать к нему посетителей. Сара звонила в госпиталь ежедневно. Каждый день ей повторяли одно и то же. Ее муж в тяжелом состоянии, но надежда есть.

Когда наконец Саре и сэру Джорджу разрешили приехать в госпиталь, к Джайлзу их все равно не допустили, поскольку он находился в кислородной палатке, но предоставили возможность побеседовать с лечащим врачом. Тот не стал скрывать серьезности положения. У Джайлза обгорело почти шестьдесят процентов кожного покрова от лица до колен. Волосы сохранились благодаря гермошлему, ноги уцелели, потому что Джайлз был обут в тяжелые ботинкии, но все остальное ужасно пострадало; кожа сходила лоскутами, как мокрая промокательная бумага. Джайлзу придется перенести долгосрочную процедуру пересадки кожи, хирургическую операцию на лице. Один глаз вытек, второй хоть и удалось спасти, но он, видимо, тоже потребует операции.

Все это было сказано четко и без всяких сантиментов. Сара была благодарна доктору за то, что он нарисовал правдивую картину, и ей стало ясно, что от нее теперь потребуется.

Доктору понравилась ее реакция. Конечно, она переживает шок; любая женщина, получив вместо молодого, красивого, здорового мужа жалкую развалину, была бы в шоке. Но эта принимала свою участь с великолепной выдержкой, ни на секунду не потеряв над собой контроля, а такое встречаешь нечасто.

Самое тяжелое, предупредил он, начнется, когда Джайлз станет выздоравливать. Когда поймет, что с ним произошло. Это будет тяжелейшим испытанием для его психики. Так бывает со всеми, кто еще вчера был крепким, сильным и красивым, а сегодня стал беспомощным, жалким и безобразным. К тому же его очень ослабит серия операций, воля к жизни угаснет. Джайлзу понадобятся постоянный уход и забота, за ним нужно будет следить, подмечая признаки возможного ухудшения. Но самое сложное, самое трудное – исцеление его психической травмы, повторил врач. Здесь нужно будет особое искусство.